Сказанное Настей наплывало откуда-то издалека и никак не могло проясниться в голове Алексея. «Как ребенок? Почему вдруг ребенок?»

— Ну, какой? Обыкновенный. И у него должен быть отец.

С этим Алексей был согласен: у каждого ребенка должны быть отец и мать.

— Оно и остается. На этом вся жизнь строится. Ты посмотри лучше, как ласточка дом облюбовывает. И сюда ткнется, и туда.

Вскоре Валентина Михайловна и Галина ушли за вещами. Алексей решил отоспаться после смены. Несмотря на усталость, спал он неспокойно; приходили тяжелые дневные сны, в которых все путалось и смещалось, как, впрочем, и в самой жизни. Не соответствовало в этих снах реальному, повторяясь с чудовищной назойливостью, лишь одно: мама, живая мама ходила по дому, пекла картофельные шаньги или сидела в своем кресле, вышивала салфетки или звала куда-то, или задавала вопросы.

Она положила на стол две новые фрезы с рыжеватым налетом на лопастях. Алексей ощупал большим пальцем победитовые вставки, досадливо поджал губы.

— Плохие, Лешенька? Не сгодятся? — участливо спросила Настя, все так же с загадочной таинственностью заглядывая в глаза.

— Кто их разберет? Технологи мудрят, а в точку попасть не могут.

Тут и услышали все ставший вдруг хриплым голос мастера Круглова:

— Разговорчики! Опять лясы точите? — спросил он зло, уже забравшись в вагон. Глянув по сторонам и убедившись, что вагон пуст, заговорил мягче: — Ну, ладно… Вижу, поработали не хуже других. Однако еще полсостава осталось, а вагоны — на вес золота.